Шумская и партнёры

Также кассация разграничила право пользования и регистрационный учет: регистрация носит исключительно учетный характер и не обязывает гражданина проживать по месту регистрации; после расторжения брака (решение суда от 30.03.2026) право пользования должницы квартирой бывшего супруга прекратилось в силу пункта 4 статьи 31 Жилищного кодекса РФ. Учитывая конфликтный характер отношений и наличие судебных споров об определении места жительства детей, угроза снятия должницы с регистрационного учета реальна. Тем самым суд фактически сформулировал важный тезис: регистрация в чужой квартире не означает наличия жилья, если у должника нет самостоятельного права пользования. Для практики это означает: суд должен оценивать не только наличие регистрации, но и правовое основание проживания.

Вместе с тем обоснованность запроса документов и надлежащее доведение этого запроса до заемщика — самостоятельные вопросы, каждый из которых требовал судебной оценки. При этом нельзя сказать, что судебные акты первой, апелляционной и кассационной инстанций не вызывают дополнительных вопросов. Недостаточно убедительно замечание апелляционного суда о предсказуемости финансовых затруднений для истца: якобы Ирина Долина имела возможность предсказать свою финансовую несостоятельность при заключении кредитного договора. Однако непонятна причинно-следственная связь между фактом признания безработным и осведомленностью о предстоящей потере дохода.

Суд критически оценил расчет нижестоящих судов, основанный на среднемесячном доходе должника за 2024 год. Указано, что заработная плата может включать премии, выплата которых — исключительная дискреция работодателя и которые не являются составной частью заработной платы. При наличии трудовых споров между должником и банком (его работодателем) о взыскании невыплаченных премий выводы, основанные на среднемесячном доходе, нельзя признать обоснованными. Это означает, что для оценки разумности алиментов нужно исходить из гарантированного дохода, а не из фактически полученного в конкретном периоде, который может включать нерегулярные выплаты.

Доступ супруги к кабинету продавца на Wildberries, широкая доверенность, участие в судебных процессах и расчетах с контрагентами действительно могли свидетельствовать о ее осведомленности и содействии бизнесу. Однако эти обстоятельства сами по себе не доказывают совместное принятие каждого из включенных в реестр обязательств на общую сумму 17,675 млн рублей. Не заменяют такого доказывания и расходы на аренду квартиры, автомобиль, продукты, рестораны и иные семейные нужды, произведенные с предпринимательского счета. Суду следовало соотнести конкретные поставки, полученные товары или финансирование с конкретными расходами семьи, а не распространять вывод об общности на весь реестр целиком. Поэтому позиция кассации в этой части препятствует автоматическому превращению супруга банкрота в солидарного должника на основании одних лишь косвенных признаков участия в семейном бизнесе.

Срабатывание презумпции облегчает доказывание оснований ответственности, но не отменяет правило абзаца второго пункта 11 статьи 61.11 закона о банкротстве о возможности уменьшения ее размера. На стадии определения суммы суд обязан оценить, какие именно эпизоды противоправного поведения доказаны, какой вред ими причинен и какую часть непогашенных требований с ними можно связать. В этом деле нижестоящие суды не сопоставили взысканные 65,2 млн рублей с установленным выбытием 6,64 млн рублей и одновременно не учли, что эпизод с перечислением 153,47 млн рублей был ранее отклонен. Вместе с тем кассация не признала, что ответственность должна быть автоматически ограничена суммой 6,64 млн рублей.

Постановление кассационного суда продолжает тенденцию соблюдения баланса интересов кредиторского блока и самого должника в процедуре. Несмотря на очевидную ценность объекта права собственности, суд не согласился с нижестоящими судебными актами и поставил вопрос об исключении транспортного средства из конкурсной массы ввиду объективной нуждаемости должника в его сохранении. Процессуальный аспект судебного спора для юридического сообщества должен быть более интересен, чем примечательный предмет спора.

Постановление от 10.08.2026 представляет собой иллюстрацию применения судами первых трех инстанций разъяснений Верховного Суда Российской Федерации об ужесточении подходов к освобождению граждан-должников от обязательств по итогам процедуры банкротства, наряду с которыми нарастает количество введенных процедур реструктуризации долгов граждан. Нельзя сказать, что рассматриваемое Постановление суда кассационной инстанции является новаторским или что в нем усматриваются нововведения в части оснований, по которым должник могут не освободить от обязательств. Напротив, суд кассационной инстанции в очередной раз утвердил признаки в поведении должников, явно свидетельствующие о недобросовестном поведении, а таже о неправомерном использовании института банкротства граждан для списания обязательств при очевидной искусственной неплатежеспособности должника. Как по учебнику в настоящем деле суд усмотрел – одновременное оформление кредитных обязательств в нескольких банках, отсутствие информации об источнике доходов, завышение размера дохода семьи, отсутствие трудовой деятельности и отчуждение объектов права собственности в преддверии процедуры. Среди распространенных «критериев недобросовестности и искусственной неплатежеспособности» суд кассационной инстанции в настоящем деле отдельное внимание уделил нецелевому расходованию денежных средств. Как мы видим из мотивированной части судебного акта, должник получил из бюджета субъекта РФ в качестве мер социальной поддержки предпринимателей, а также автокредит, который не был направлен на приобретение транспортного средства. Фактически значительная часть средств, полученных в качестве меры социальной поддержки, была направлена на личные нужды должника, а не на развитие бизнеса, что в настоящих экономических реалиях получает все большее распространение. Было вопросом времени, когда судебная система отреагирует на новый вид злоупотреблений со стороны должников-граждан-предпринимателей.

Главный смысл постановления состоит в том, что количество самостоятельных объектов недвижимости само по себе не определяет пределы исполнительского иммунитета. Если две комнаты расположены в разных квартирах, это еще не означает, что вся семья способна нормально проживать в одной из них. Для практики это означает обязательную оценку фактического состава семьи, реального порядка проживания, площади помещений, нормативов предоставления жилья, характеристик объектов и подтвержденных обременений с учетом пп.22-24 Обзора ВС РФ от 18.06.2025.

При этом постановление кассации нельзя понимать как основание для автоматического включения в реестр требований любого лица, признанного потерпевшим по уголовному делу. Ни статус потерпевшего, ни постановления следователя сами по себе не подтверждают наличие долга перед кредитором: все доказательства из уголовного дела должны оцениваться арбитражным судом по общим правилам наряду с другими доказательствами. Поэтому фактически кассация не снизила стандарт доказывания, а убрала формальное препятствие для рассмотрения требования по существу. Теперь суду придется установить вред, противоправность поведения должника, причинную связь, вину и размер ответственности, то есть исследовать полноценный состав гражданского правонарушения.

В данном деле значение приобрела не отдельная продажа квартиры, а последовательность поведения должника: одновременное отчуждение двух объектов родственникам, отсутствие прозрачных расчетов, сохранение фактического пользования жильем и получение через непродолжительное время значительных кредитов. Такая совокупность обстоятельств, по мнению кассации, требует проверки того, не были ли сделки совершены мнимо либо с целью заранее вывести имущество из-под взыскания. При этом постановление нельзя толковать как разрешение оспаривать сделки в интересах любых будущих кредиторов. Для этого недостаточно показать, что долги возникли после отчуждения имущества. Необходимо доказать связь между сделкой и последующим кредитованием, то есть наличие общего умысла, существовавшего уже на момент вывода актива.

Апелляционный суд фактически исходил из того, что должник, контролировавший компании-заемщики, должен был предвидеть их будущий дефолт, а его супруга в силу брачных отношений должна была знать о его финансовых рисках. Кассация сочла такой вывод недостаточно обоснованным. Формальная заинтересованность супруга действительно создает презумпцию осведомленности, но не превращает ее в неопровержимую. Если супруги фактически прекратили отношения, проживали раздельно и не вели общего хозяйства, эти обстоятельства должны получить самостоятельную судебную оценку.

Преследуя цель погашения реестра требований кредиторов, непозволительно игнорировать или умалять имущественные права членов семьи должника, тем более несовершеннолетних детей. Опыт нашей компании показывает, что обращение к базовым правовым нормам, регулирующим статус каждого объекта в имущественной массе должника, позволяет еще на этапе первичного анализа избежать неправомерного включения имущества в конкурсную массу должника. Исследуемый судебный акт снова напомнил юридическому сообществу о важности сохранения настоящего баланса интересов должника и кредиторов в процедуре банкротства гражданина, о недопустимости поверхностного разрешения спора, отдавая предпочтение любой из сторон без существенного правового обоснования.

Вместе с тем из определения Конституционного суда не следует, что любая выплата взыскателю из казны вследствие ошибки пристава автоматически создает требование к должнику. Необходимо доказать, что именно обязательства ответчика фактически прекратились, что он не понес соответствующих расходов и что его имущественное сбережение возникло именно за счет государства. В данном деле такая связь не выглядит бесспорной. Ранее суды признали обязательство перед залоговым кредитором исполненным с момента внесения денежных средств на депозит ФССП, а последующая выплата из казны производилась уже в рамках самостоятельного обязательства государства по возмещению вреда. Кассация фактически связала исполнение этого деликтного обязательства с обогащением должников, однако подробно не объяснила механизм возникновения такой связи.

Пункт 14, напротив, выглядит почти холодным душем для кредиторов (и помогает снять часть бесполезной нагрузки с судов): если возвращенная доля в единственном жилье все равно окажется под исполнительским иммунитетом, то какой практический смысл в оспаривании? С точки зрения бытовой справедливости, это может раздражать: должник подарил долю сыну, управляющий пошел в суд, а суд говорит: вреда конкурсной массе нет.

Формально все аккуратно, как по учебнику. Но именно в этой аккуратности и прячется проблема: суды посмотрели на постройку отдельно от участка и дома, как будто в реальной жизни хозяйственная постройка парит над землей сама по себе. Кассация, к счастью, вернула спор в более земную плоскость и указала, что сначала надо разобраться с судьбой жилого дома и земельного участка. Если дом и участок являются единственным пригодным для проживания имуществом и исключаются из конкурсной массы, то нельзя просто сделать вид, что расположенные на участке строения живут своей отдельной юридической жизнью.

Проблема начинается не там, где контролирующее лицо получает исполнение по своему требованию, а там, где доказано, что это исполнение нарушает банкротную очередность и фактически позволяет изъять актив вперед независимых кредиторов. Поэтому при новом рассмотрении недостаточно будет сослаться только на аффилированность, имущественный кризис и последующую субординацию требования. Суду придется установить более конкретные обстоятельства: действительно ли спорный заем был компенсационным финансированием, находился ли должник в объективном кризисе именно в момент его предоставления, понимали ли стороны невозможность возврата такого финансирования в обычном порядке, была ли сделка направлена на обход интересов независимых кредиторов и возник ли от нее реальный имущественный вред конкурсной массе.

Но именно здесь возникает главный вопрос: достаточно ли этого совпадения во времени, чтобы преодолеть специальные ограничения банкротного оспаривания. Сделки были совершены в 2016 году, то есть далеко за пределами трехлетнего периода подозрительности, установленного законом «О банкротстве». Если для обхода этого ограничения достаточно сослаться на статью 10 ГК РФ, родство сторон, безвозмездность и последующее банкротство, то сама идея периода подозрительности начинает терять практический смысл. Приговор по уголовному делу, безусловно, имеет значение для арбитражного суда в части установления факта определенных действий и лица, их совершившего. Однако приговор не доказывает автоматически, что конкретные договоры дарения были совершены именно с целью причинения вреда кредиторам в текущем деле о банкротстве.

Дополнительный индикатор масштаба проблемы — количество судебных споров, которое мы видим в Casebook. Однако в любом случае то, что сейчас ТК «Нафтатранс плюс» выступает ответчиком в 108 делах почти на 1,9 млрд рублей, не означает, что вся эта сумма уже является подтвержденной задолженностью и будет присуждена ко взысканию. Часть требований может быть уменьшена, отклонена или погашена. Но для оценки ситуации это важный сигнал: давление на компанию носит массовый характер, а не связано с одним конфликтом.

Данное дело логическое продолжение «эффекта Долиной», но уже в плоскости банкротного права. Если в известном деле Верховного Суда РФ в центре внимания оказался добросовестный приобретатель жилья, то здесь кассация сфокусировалась на фигуре профессионального кредитора - банка. Суд округа поддержал финансового управляющего, признав договор ипотеки недействительным и полностью освободив единственное жильё от залога, что фактически сохранило квартиру за жертвой мошенничества. Однако ключевое отличие от дела Долиной не в объекте (тоже объект недвижимости), а в правовой квалификации и распределении рисков. ВС РФ в резонансном деле фактически возложил бремя негативных последствий на жертву обмана, указав, что заблуждение относительно мотивов сделки (ст. 178 ГК РФ) не является достаточным для истребования жилья от добросовестного покупателя. В анализируемом же деле суд применил статью 179 ГК РФ (сделка под влиянием обмана) и статью 10 ГК РФ (злоупотребление правом), что позволило переложить риск мошенничества на банк - профессионального участника, обладающего ресурсами для проверки заёмщика. Фактически кассационное постановление вводит для кредитных организаций презумпцию повышенной осмотрительности: банк не может ссылаться на формальную дееспособность клиента, если при выдаче кредита под залог единственного жилья он проигнорировал «красные флаги»: завышенную ставку (23,2% при ключевой 16% и наличии более дешёвого потребкредита), несоответствие платежа доходу пенсионера и очевидно нервозное поведение заёмщика в отделении. Риск последствий телефонного мошенничества в такой ситуации ложится на банк, а не на жертву, что кардинально меняет баланс сил в аналогичных спорах. Для должников и финансовых управляющих этот судебный акт - готовый алгоритм защиты единственного жилья. Помимо психолого-психиатрической экспертизы, необходимо доказывать отсутствие экономической цели кредита: денежные средства не поступили в конкурсную массу и не были израсходованы на нужды должника (все перечислены мошенникам). Более того, кассация подтвердила, что предварительное согласие управляющего с требованиями банка (эстоппель) не лишает права на последующее оспаривание, если появляются новые доказательства - например, заключение экспертизы из уголовного дела. Резюмируя хочется сказать, что если «эффект Долиной» защитил стабильность гражданского оборота ценой интересов жертвы, то данное дело восстанавливает справедливость на поле банкротных споров, где сталкиваются не два добросовестных лица, а профессиональный кредитор и потерпевший от преступления. И вывод здесь прост: никто не может быть лишён единственного жилья в результате мошеннических действий третьих лиц и недобросовестного поведения банка, который пренебрёг своей обязанностью по проверке заёмщика.

Почему потенциальный судебный акт коллегии Верховного Суда так важен? Все просто. В случае, если ВС РФ поддержит позицию апелляционного суда, то уже сложившийся формальный подход о взаимосвязи даты истечения срока исковой давности с датой причинения убытков, который не позволял «наказать» управляющего или иное ответственное лицо до истечения соответствующего срока, перестанет быть рабочим инструментом в стратегии защиты. Напротив, факт неисполнения обязанности по подаче заявления об оспаривании сделок на протяжении существенного периода позволит обращаться с деликтными требованиями к управляющему еще до истечения срока исковой давности, что существенно сократит период «ожидания» для заинтересованных лиц.

Практическая ценность этого определения состоит в подкреплении уже существующего тренда: суды будут внимательнее отсекать попытки бывших контролирующих лиц использовать жалобы на управляющих как способ пересмотра давних банкротных событий. При этом для кредиторов и добросовестных участников банкротства вывод тоже важен: если есть сомнения в действиях управляющего, их нужно фиксировать и заявлять сразу, а не ждать, когда спор станет процессуально удобнее. Иными словами, КС подтвердил баланс: арбитражный управляющий обязан действовать разумно и добросовестно, но контроль за его действиями не освобождает участников дела от собственной процессуальной дисциплины. Давность в банкротстве не должна превращаться в бесконечный механизм ревизии уже раскрытых и давно известных обстоятельств.

Практическая ценность сингапурского решения как раз в этом: банкротная или сходная с ней ликвидационная процедура не должна становиться коротким путем для взыскания там, где между сторонами есть полноценный спор о самом существовании обязательства. Сначала кредитор должен доказать долг в согласованном сторонами порядке, а уже потом использовать инструменты несостоятельности. При этом суд не дает должникам универсальной возможности прятаться за арбитражной оговоркой: если спор очевидно надуман, суд может квалифицировать поведение как злоупотребление. Поэтому баланс в решении получился достаточно тонким: арбитражная оговорка не лишает кредитора защиты, но и не позволяет ему использовать ликвидацию (банкротство) как способ обойти выбранный сторонами порядок разрешения спора.

Передача дела в Экономколлегию показывает, что социальная значимость должника и общий лозунг сохранения бизнеса сами по себе уже недостаточны. Суды должны проверять не только формальную привлекательность мирового соглашения, но и его реальную исполнимость, сопоставимость с ликвидационным сценарием, влияние инфляции и сохранность залоговой позиции кредитора. Если Экономколлегия поддержит доводы заявителей, практика получит важный ограничитель: принудительная реабилитация возможна не вместо закона, а только при безупречно доказанном экономическом преимуществе и процессуально чистом составе голосующих кредиторов. Для банкротной практики это дело может стать одним из ключевых ориентиров по вопросу, где заканчивается допустимый реабилитационный паритет и начинается недопустимое принуждение залогового кредитора к долгосрочному риску.

На мой взгляд, данное определение ВС РФ не содержит каких-либо новых или революционных выводов, но вновь акцентирует внимание на повышенном стандарте разбирательств по подрядным спорам о возврате аванса. Верховный Суд иллюстрирует, что суд не вправе подменять расчет и техническую оценку результата общими выводами о поведении сторон. Для заказчиков это решение полезно тем, что защищает от ситуации, когда аванс признается освоенным только на основании односторонне направленных актов. Подрядчикам же вновь указано, что они должны быть максимально активными в состязательности и сборе доказательств для целей подтверждения своего права на денежное предоставление за результат работ. Практический эффект определения будет в том, что по крупным строительным и реставрационным спорам суды чаще будут уходить в детальную проверку смет, актов, исполнительной документации, технического задания и, вероятно, чаще назначать судебные экспертизы.

Практический вывод из определения КС достаточно жесткий: преюдиция не заменяет полноценного доказывания, а сам по себе акт о включении имущества в конкурсную массу еще не гарантирует кредиторам, что этот актив устоит в последующем споре в другой юрисдикции. Если в первом процессе не были исследованы все юридически значимые звенья титула, этот пробел почти неизбежно вернется позже и уже может сработать против конкурсной массы.

Это, пожалуй, главный практический вывод из дела: непередача документации в банкротстве все отчетливее приобретает самостоятельное материально-правовое значение. При этом кассация правильно не допустила автоматического распространения ответственности на всех участников группы, поскольку для этого нужны доказательства конкретной вовлеченности, получения выгоды или реального влияния на спорные операции. Для практики такое решение, вероятно, станет важным ориентиром: суды будут внимательнее относиться к реальной экономике внутригрупповых отношений, но при этом строже требовать индивидуализации ответственности и точной квалификации требований. Иными словами, общий вектор здесь двойной: меньше готовности презюмировать вину всей группы целиком, но больше жесткости к тем, кто контролировал документы и не раскрыл, что произошло с активом или денежным потоком должника.

Значение постановления для практики в том, что оно фиксирует новый этап ужесточения без формального пересмотра прежних правил. Смягчающий механизм для номиналов сохраняется, но суды, похоже, готовы применять его лишь тогда, когда содействие номинала действительно существенно и проверяемо. Номинальный статус больше не воспринимается как самостоятельный повод для снисхождения, а раскрытие бенефициара – как автоматическая «скидка» для ответственности. Номинальный директор по-прежнему может рассчитывать на индивидуализацию ответственности, но только если его содействие было не декларативным, а результативным. Данный судебный акт усиливает превентивный сигнал рынку: роль номинального директора по-прежнему может стоить полной субсидиарной ответственности, даже если впоследствии он попытается дистанцироваться от схемы.

Данным судебным актом кассация фактически ориентирует суды на использование совокупности косвенных доказательств и поведенческого анализа участников оборота. Практическое значение позиции заключается в закреплении «сквозного» подхода к оценке цепочек сделок внутри группы лиц. Для арбитражных управляющих это расширяет инструменты доказывания через выявление общей экономической цели операций. Для бизнеса это сигнал о снижении эффективности формального документирования внутригрупповых сделок при отсутствии реального содержания и необходимости выстраивания грамотной архитектуры внутригрупповых сделок при осуществлении деятельности аффилированных лиц. В целом данные акты усиливают складывающийся антиформальный подход и повышают стандарты проверки сделок с аффилированными лицами в банкротстве.