Кир Тулиев

Интересно следующее: с одной стороны, ВС РФ исходит из того, что рядовой гражданин не обладает специальными познаниями о том, какая информация существенна для банка при принятии решения о выдаче кредита, поэтому не может нести ответственность за неточное истолкование расплывчатой графы «ежемесячные расходы». С другой стороны, тому же гражданину суд вменяет понимание технического механизма работы бюро кредитных историй, которым должник осознанно воспользовался, хотя это не столько доказанное знание конкретного человека, сколько объективная презумпция, поскольку закону проще вменить осознание последствий исходя из объективной картины поведения, чем устанавливать, какова была реальная воля должника.

При банкротстве заемщика требования займодавца очевидно подлежали бы субординации. Проблема в том, что субординация как процессуальный институт создана для дела о банкротстве и работает через очередность в реестре требований кредиторов. Здесь банкротства не было: общество исключено из реестра как недействующее, и весь механизм привлечения к субсидиарной ответственности по статье 3.1 закона об ООО существует именно потому, что кредитор лишен возможности инициировать процедуру несостоятельности. Материально-правовые последствия, которые применялись бы к требованию аффилированного лица в реальном банкротстве, должны применяться и здесь, иначе КДЛ получает через параллельный механизм больше, чем получил бы в деле о банкротстве, а на постороннего миноритарного участника перекладывается риск, который, по существу, КДЛ принял на себя сам, финансируя общество вместо внесения вклада.

Центральный тезис кассации сводится к следующему: реальность сделки не исключает причинения вреда кредиторам, если ее экономическим результатом является погашение субординированных требований контролирующего лица за счет имущества должника. Отныне любой неденежный расчет между должником и аффилированной структурой в период имущественного кризиса: зачет, отступное, новация — будет проверяться не на предмет реальности, а на предмет того, чей риск в итоге оплатили независимые кредиторы.

Интересен и процессуальный посыл постановления в части временного горизонта исследования аффилированности: суд фактически отверг подход, при котором формальное прекращение полномочий директора или выход из состава участников автоматически означает разрыв всех связей к дате последующей сделки. Суд вправе и обязан выяснить, являлось ли такое прекращение реальным разрывом либо лишь техническим переоформлением при сохранении фактического влияния. При этом глубина исследуемого периода определяется не календарным расстоянием от даты формального выхода, а тем, изменилась ли реальная конфигурация контроля в группе. Постановление продолжает устойчивый тренд на расширение доктрины фактической аффилированности в банкротных спорах.

Выходом из подобной ситуации представляется следующее. Во-первых, активная переквалификация судами первоначального требования о привлечении к субсидиарной ответственности в рамках того же обособленного спора. Во-вторых, конкурсному управляющему следует самостоятельно проводить разграничение уже в тексте первоначального заявления. Прямо указывать, что требование заявляется, в том числе, как требование о взыскании убытков на случай, если суд не усмотрит оснований для субсидиарной ответственности. Такая формулировка лишает суд возможности уклониться от оценки альтернативного основания и фиксирует дату обращения единой для обоих требований.

Фактически такой подход прекращает практику безрискового пользования активом и извлечения из него прибыли. Одновременно формируется новый риск для управляющих, если при оспаривании сделки не заявлять требования о взыскании доходов и процентов одновременно, последующее обращение может быть ограничено специальным годичным сроком давности, пропуск которого однозначно ляжет на управляющего.

Понимаю, что при аффилированности заказчика, подрядчика и субподрядчика такой подход оправдан, но об этом, к сожалению, ничего не сказано в постановлении. Справедливости ради, в нем имеются и иные выводы, указывающие на реальные основания для привлечения к субсидиарной ответственности: дефектная проектная документация, не выдержавшая экспертизу (а значит – зря потраченные заемные средства), и предоставление порочной банковской гарантии.

Кассационная инстанция исправила очевидное. Суд округа указал, что снижение стоимости имущества в 65 раз без подтвержденных причин не может рассматриваться как результат хозяйственного риска или свободного усмотрения сторон. Это прямой индикатор вывода активов, требующий правовой оценки, а не доверия к справке без методологии и обоснования. Если бы кассация оставила в силе акты нижестоящих судов, это означало бы отказ от элементарных принципов разумности и экономической логики. Такое решение не выдержало бы проверки ни с точки зрения закона, ни с точки зрения здравого смысла. На новом рассмотрении ответчику придется потрудиться обосновать свои конструкторские увлечения, приведшие к столь впечатляющему обесцениванию активов.

Таким образом, именно факт неравноценности служит отправной точкой для оценки сделки как потенциально спорной, а совокупность дополнительных факторов позволяет суду придать ее признакам более выраженный характер. Показательно, что отличие цены сделки от рыночной почти на 38% суд не посчитал критичным, что подчеркивает гибкость подхода и необходимость учитывать весь комплекс обстоятельств.

Нововведениями законодатель обобщил имеющуюся судебную практику, основанную на п. 1 ст. 134 закона о банкротстве в старой редакции и упростил порядок отнесения расходов к внеочередному порядку их погашения. Ранее арбитражные управляющие вынуждены были обращаться в суд (или к собранию кредиторов) с разногласиями в целях отнесения расходов к внеочередным. Ответственность управляющего за изменение очередности платежей, нивелировавшаяся судебными актами или решениями собрания кредиторов, теперь зависит от выводов заключения органов местного самоуправления и госкорпораций. Стоит отметить позитивную тенденцию к защите платежей от оспаривания, установленную п. 1.2. ст. 134 закона о банкротстве, создающую дополнительную добросовестную презумпцию. Вместе с тем, последний абзац п. 1.1. ст. 134 закона о банкротстве не изменил многолетнего подхода реализации заинтересованными лицами защитных механизмов к «срочным» платежам, к которым, казалось бы, следует относится более лояльно, при наличии п. 4 ст. 20.3 закона о банкротстве.