Алёна Козлова

В этом контексте избранное судами решение в виде констатации отсутствия самого права требования оказывается единственным способом, реально исключающим для Мишарева М.Н. возможность извлечь выгоду из сделки, признанной ничтожной по антисоциальным основаниям. Подводя итог, отмечу, что практика подтверждает повышенный стандарт проверки требований кредиторов в делах о банкротстве, который не исчерпывается доказанностью реальности и заключенности договора займа, а включает также оценку правомерности происхождения источника денежных средств: установленная связь этого источника с легализацией доходов, полученных с нарушением антикоррупционного законодательства, является самостоятельным основанием для отказа во включении требования в реестр.

Такой подход тем более обоснован применительно к искам вне рамок дела о банкротстве: даже арбитражный управляющий, обладая формальными полномочиями запрашивать документы у государственных органов и обращаться в суд с ходатайствами об истребовании доказательств, на практике нередко сталкивается с отказами государственных органов в предоставлении информации либо предъявлении обременительных дополнительных требований к запросам. Кредитор же, самостоятельно заявляющий подобное требование после прекращения дела о банкротстве, лишен и этого ограниченного инструментария, а его возможности по сбору доказательств оказываются на порядок уже, чем у управляющего, а значит, и требования к распределению бремени доказывания должны быть скорректированы в его пользу еще более существенно.

Норма статьи 319 ГК РФ безусловно является диспозитивной, но требует однозначно выраженного согласия обеих сторон, так как в первую очередь направлена на защиту интересов кредитора. Иначе у должника появлялась бы возможность в одностороннем порядке гасить основной долг, оставляя кредитора один на один с неустойкой, на основании которой, например, нельзя возбудить дело о банкротстве. Аналогичный спор уже был рассмотрен Судебной коллегией по экономическим спорам (Определение № 306-ЭС24-22953 от 15.04.2025 по делу № А12-24970/2023), где прямо указано на запрет изменения очередности погашения задолженности в одностороннем порядке.

Получив назад акции банка-банкрота с отозванной лицензией, управляющий оказался в положении лица, которому вернули пепел вместо сгоревшего дома и которое теперь требует компенсации за то, что пепел ничего не стоит. В этом контексте указание суда кассационной инстанции на непоследовательность поведения не совсем корректно: он с самого начала стремился получить денежную компенсацию. Однако предъявление самостоятельного требования спустя три года очевидно несвоевременно: осведомленность о факте нарушения права возникла как минимум с момента отзыва лицензии у банка, когда обесценение акций стало неизбежным и очевидным. Избрание той или иной формы защиты не влияет на течение срока исковой давности.

Выход из этой «ловушки» – исключительно в процессуальной активности: самостоятельно инициировать разрешение разногласий о порядке распределения, ходатайствовать о принятии обеспечительных мер, если кредитор с оспариваемым требованием сам этого не сделал, и поддерживать постоянный контакт с участниками спора, относительно текущего статуса спора и предполагаемого порядка распределения денежных средств. Рассмотренное дело недвусмысленно показало: Суд квалифицировал как недобросовестное поведение не сам факт реализации имущества, а осознанное игнорирование известного управляющему факта обжалования, и именно это стало основанием для взыскания убытков.

В целом подход кассационной инстанции в наибольшей степени соответствует целям страхования ответственности арбитражного управляющего и исключает возможность искусственного ухода страховой компании от ответственности. Примечательно, что ранее той же судьей было рассмотрено аналогичное дело, в котором суд пришел к прямо противоположному выводу: в постановлении от 28 февраля 2025 г. по делу № А40-1130/2024 указано, что преднамеренное перечисление денежных средств на личный счет управляющего не является страховым случаем, поскольку застрахованным риском признается лишь предпринимательская деятельность, связанная с профессиональными ошибками. Не исключено, что такая неоднородность подходов направлена на формирование устойчивого и предсказуемого механизма распределения ответственности между арбитражными управляющими, страховщиками и компенсационным фондом СРО.

Распространение, по сути, справедливого подхода не должно носить чрезмерный характер и превращаться в попытку квалифицировать любые платежи как транзитные с автоматическим применением деликтной ответственности наряду с реституцией. В данном случае из текста акта не ясно, в чем именно проявляется транзитный характер операций: не раскрыта аффилированность участников цепочки, не установлено отсутствие у промежуточного звена иных денежных средств, при этом предполагаемое транзитное звено перечислило контрагенту сумму, превышающую полученную от должника, а даты платежей разнесены во времени, что вызывает обоснованные сомнения в квалификации. При этом исходя из акта, для привлечения к деликтной ответственности за «транзит» вовсе не требуется получение какой-либо прибыли. Иначе говоря, любое лицо, через которое в период подозрительности прошли средства должника, рискует оказаться в положении человека, который всего лишь подержал чужую сумку, а в итоге неожиданно оказался «обвиненным в краже».

Особое внимание суд округа уделил распределению бремени доказывания в целом. По сути, суды нижестоящих инстанций требовали от конкурсного управляющего доказать то, что должны опровергать ответчики. Кассационная инстанция справедливо напомнила: Закон о банкротстве прямо предписывает КДЛ активное процессуальное участие. Непредоставление документов (или иных косвенных доказательств) и уклонение от пояснений относительно совершения тех или иных сделок и причин непогашения задолженности должно приводить к принятию решения не в их пользу. КДЛ, как непосредственные акторы, обязаны представить полноценную ретроспективную экономическую картину, раскрыть фактические причины возникновения неплатежей и обосновать характер совершенных операций. В условиях такого молчания и пассивности выводы суда должны быть предсказуемыми.

Представляется, что суду следовало более четко обозначить, что злоупотребление в делах о банкротстве может исходить не только от должника и не ограничивается созданием видимости его платежеспособности. Оно может проявляться и со стороны кредитора, действующего в собственных интересах и преследующего цель смещения периода неплатежеспособности с последующим искусственным исключением спорной сделки из ретроспективного анализа. Вместе с тем расширение ретроспективного периода подозрительности путем установления в качестве исходной даты возбуждения первого дела о банкротстве (даже если производство по нему впоследствии было прекращено) допустимо лишь в исключительных случаях. Помимо примера из рассматриваемого кейса, аналогичные последствия возникают, когда должник или его контролирующие лица в условиях систематической подачи кредиторами заявлений о банкротстве предпринимают недобросовестные действия по выборочному погашению требований с очевидной целью избежать применения специальных оснований оспаривания сделок, предусмотренных Законом о банкротстве.

В рассматриваемом деле ключевое значение, вероятно, сыграл тот факт, что кредитор АО «МИСК», который поддерживал заявление конкурсного управляющего об оспаривании сделки и по дате возникновения требования перед которым определяются признаки неплатежеспособности, одновременно является заказчиком в отношении строительства объекта, для которого якобы осуществлялась поставка по спорной сделке. В связи с чем генеральный заказчик имел возможность из проектной и сметной документации установить отсутствие такого поставщика.

Для целей корректного определения вида ответственности суд кассационной инстанции еще раз акцентировал внимание на разнице между взысканием убытков и привлечением к субсидиарной ответственности. Если перечисление денежных средств КДЛ не привело к объективному банкротству, речь идет об убытках (тождественных по размеру с реституционным требованием). Если же сделка стала фактором несостоятельности, она может повлечь привлечение к субсидиарной ответственности за невозможность полного погашения требования. Конкурсным управляющим и кредиторам важно правильно выстраивать стратегию процедуры, не дублировать иски ради процессуальной подстраховки (в конечном итоге и преюдициальные судебные акты об оспаривании сделок не являются гарантией привлечения к субсидиарной ответственности), а четко показывать связь между действиями КДЛ и банкротством.