Принятие разъяснений в формате «вопрос-ответ» относительно налогового ареста в банкротстве, утвержденных Президиумом Верховного Суда Российской Федерации 19 ноября 2025 г. (далее – Вопрос-ответ от 19 ноября 2025 г.), заставило по-новому взглянуть на значение ненормативных правовых актов в делах о банкротстве.
Напомню, что в указанных разъяснениях содержится правовая позиция о том, что залог, возникший в порядке п. 5 ст. 334 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее – ГК РФ), не дает кредитору залогового приоритета в деле о банкротстве, тогда как залог, возникший в порядке п. 2.1 ст. 73 Налогового кодекса Российской Федерации (далее – НК РФ), напротив, предоставляет такой приоритет.
В свете исследуемой темы нас интересует последний абзац обсуждаемых разъяснений, в котором сказано буквально следующее: «Также необходимо учитывать, что применение налоговым органом обеспечительных мер и последующее возникновение залоговых прав обусловлены публичными обязательствами и по смыслу п. 4 ст. 614 Закона о банкротстве сами по себе не являются оспоримыми сделками».
1. О толковании последнего абзаца Вопроса-ответа от 19 ноября 2025 г.
Начать свой анализ я хотел бы с того, что в целом Федеральный закон от 26 октября 2002 г. № 127-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» (далее – Закон о банкротстве) допускает оспаривание действий налоговых, таможенных и иных органов публичной власти по правилам о конкурсном оспаривании (п. 3 ст. 61.1 Закона о банкротстве).
Это значит, что толкование последнего абзаца Вопроса-ответа от 19 ноября 2025 г. должно все-таки склоняться в пользу принципиальной допустимости оспаривания актов налогового органа о наложении арестов.
В связи с этим первый вариант толкования анализируемого абзаца состоит в том, что наложение ареста принципиально может быть оспорено за исключением ситуации, когда оно было совершено в рамках обычной хозяйственной деятельности. Использование оборота «сами по себе» свидетельствует о том, что самого наложения ареста недостаточно для признания его недействительным, например, как сделки, влекущей предпочтительное удовлетворение требования кредитора (ст. 61.3 Закона о банкротстве).
Другими словами, наложение ареста можно оспорить при условии установления факта недобросовестности налогового органа.
Второй вариант толкования более жесткий и состоит в том, что Президиум ВС РФ в принципе стремился исключить возможность оспаривания арестов налогового органа. Почему такое толкование кажется мне не вполне верным, объясню далее.
2. Ненормативные правовые акты в системе юридических фактов
Ненормативные правовые акты достаточно близки к гражданско-правовым сделкам с точки зрения классификации юридических фактов.
Напомню, что юридические факты принято делить на события и действия в зависимости от того, наступают ли они в зависимости или вне зависимости от воли человека.
Действия, в свою очередь, делятся на правомерные и неправомерные в зависимости от того, была ли нарушена норма права при их совершении.
Далее, правомерные действия делятся на акты и поступки в зависимости от того, преследовало ли лицо, совершающее их непосредственно правовую цель или иную цель (с наступлением правового результата как побочного эффекта).
Наконец, правовые акты делятся на сделки и административные акты в зависимости от того, совершены ли они при реализации частного интереса либо в рамках властных полномочий (Поляков А.В. Общая теория права: Проблемы интерпретации в контексте коммуникативного подхода: Курс лекций. СПб., 2004. С. 784, 785).
Как видно из этой классификации, сделки и ненормативные правовые акты стоят достаточно близко в системе классификации юридических фактов, и их дифференциация представляет собой достаточно тонкий момент.
Для их разделения нам необходимо будет обратиться к понятию публичной власти.
Перед тем, как дать понятие публичной власти, следует дать определение социальной власти вообще. Под таковой понимается способность чьей-либо воли оказывать определяющее воздействие на поведение другого субъекта.
Публичная же власть упорядочивает отношения внутри общества как целого и поэтому выступает от имени общества во всех внутренних и внешних отношениях (Поляков А.В. Указ. соч. С. 532–534).
Итак, сделки отличаются от административных актов тем, что последние совершаются в рамках реализации полномочий публичной власти. Однако этот критерий не выглядит столь абсолютным. Гражданско-правовые отношения тоже сопряжены с некоторой долей власти одного лица над другим. Так, традиционно считается, что обязательство представляет собой правоотношение, дающее кредитору право на действия должника, а предопределение таких действий и есть власть.
Другое дело, что, как правило, обязательства возникают по воле вступающих в них лиц, и потому власть кредитора над должником происходит из добровольного согласия последнего претерпевать такую власть. Именно по этой причине обязанности в силу совершения односторонней сделки (ст. 155 ГК РФ) могут возникать лишь в случаях, прямо предусмотренных законом или договором.
Несколько сложнее ситуация с деликтами и неосновательным обогащением. Здесь власть кредитора над должником происходит от того, что последний неправомерным образом посягнул на имущественную сферу другого лица. Возникновение обязательства в данном случае направлено на восстановление равновесия в гражданском обороте.
Таким образом, наличие власти одного лица над другим представляет собой атрибут как публичного, так и частного права. Различаются лишь механизмы возникновения таковой. Если в частном праве власть одного лица над другим проистекает из соглашения между ними или в силу неправомерных действий, то в публичных правоотношениях властные полномочия государства или муниципального образования обусловлены самим фактом наличия такого субъекта (разумеется, что с оговоркой о наличии конституционных гарантий легитимности власти).
В связи с этим при обсуждении полномочий государства крайне важно понять, в какой ипостаси оно выступает перед нами.
3. О государстве-суверене и государстве-собственнике
При обсуждении вопроса об участии публично-правового образования в гражданском обороте в своих предыдущих публикациях я неоднократно упоминал о том, что в доктрине принято различать государство-суверена и государство-собственника. При этом государство как суверен не должно создавать для себя преимущества как для собственника (См.: Гражданское право: учебник в 3 т. Т. 1 / под ред. А.П. Сергеева, Ю.К. Толстого. 6-е изд., перераб. и доп. М., 2007. С. 216–218).
Почему так важен этот простой тезис?
Дело в том, что рыночная экономика представляет собой достаточно тонкий механизм, в котором государство не должно чрезмерно ущемлять частную волю. Обладая достаточно серьезным аппаратом принуждения, государству ничего не стоит подчинить все собственным интересам. Однако подобное подчинение убьет в стране любую частную инициативу, а значит, завтра государству не с чего будет собирать налоги.
Идея о некоем примате публичных интересов над частными является серьезным заблуждением. Эта идея подразумевает то, что государства важнее права, и право – это лишь инструмент для достижения государством своих целей. Но это принципиально неверно.
Здесь следует вспомнить о ст. 18 Конституции Российской Федерации, в силу которой права и свободы человека и гражданина определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной власти, местного самоуправления и обеспечиваются правосудием. Следовательно, именно государство является инструментом, обеспечивающим работу права, а не наоборот.
Разумеется, существуют и исключения, при которых примат имеют публичные интересы, например, при изъятии земельного участка для государственных или муниципальных нужд (ст. 282 ГК РФ). Однако исключения только подтверждают правило. Вот почему очень важно то, чтобы государство под оболочкой реализации властных функций не крушило гражданский оборот.
Крайне важно и то, чтобы государство играло по правилам. Если кто-то может играть не по правилам, это верный путь к правовому нигилизму, поскольку следование правилам начинает выглядеть как удел слабых.
Здесь необходимо подчеркнуть то, что, участвуя в деле о банкротстве, публично-правовое образование перестает быть сувереном. Это вытекает, прежде всего, из того, что Закон о банкротстве является законодательным актом, принятым в соответствии с гражданским законодательством, что прямо вытекает из п. 1 ст. 1 указанного Закона.
Так, в частности, по смыслу абз. 4 п. 1 ст. 63 Закона о банкротстве уполномоченный орган после введения процедур банкротства уже не может принудительно взыскивать суммы налогов в соответствии со ст. 46, 47 и 48 НК РФ (за исключением задолженности по текущим платежам).
Своеобразным «призом» за отказ от статуса суверена является для публично-правового образования возможность использовать частноправовой инструментарий для взыскания налоговой недоимки. Так, в частности, в деле о банкротстве уполномоченный орган может инициировать привлечение контролирующих лиц к субсидиарной ответственности, оспаривать сделки по «банкротным» основаниям и т.д.
Вне рамок дела о банкротстве прибегать к конструкции генерального деликта (ст. 1064 ГК РФ) едва ли допустимо. Особенностью публично-правовых деликтов является то, что они не могут устанавливаться общим образом. В ч. 2 ст. 3 Уголовного кодекса Российской Федерации прямо предусмотрено, что не допускается применение уголовного закона по аналогии. В Кодексе Российской Федерации об административных правонарушениях отсутствует аналогичная норма, однако мне ни разу не приходилось сталкиваться с применением по аналогии норм указанного Кодекса, устанавливающих противоправность тех или иных деяний.
Использование инструментария частного права для решения публично-правовых задач допустимо, но в строго очерченных законом случаях и при условии отказа публично-правового образования от реализации своего статуса как суверена. Иное рискует обернуться произволом.
Следующее дело из судебной практики наглядно показывает, как высшая судебная инстанция, развернув публично-правовую «обертку», усмотрела в административном акте частноправовое содержание.
4. Постановление Президиума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 18 ноября 2008 г. № 10984/08
Данное дело весьма показательно в контексте понимания того, что некий акт может по форме выглядеть как ненормативный правовой акт, однако с точки зрения сущности представлять собой гражданско-правовую сделку.
Обстоятельства дела были следующими.
Муниципальное унитарное предприятие «Коммунальник» обратилось в Арбитражный суд Чувашской Республики с заявлением о признании недействительным распоряжения Чебоксарского городского комитета по управлению имуществом от 23 декабря 2005 г. № 923-р о передаче имущества предприятия «Коммунальник» в состав имущества муниципальной казны города Чебоксары.
Из материалов дела следовало, что предприятие обратилось к комитету с письмом от 14 декабря 2005 г. № 482 об отказе от имущества, принадлежащего ему на праве хозяйственного ведения.
Распоряжением от 23 декабря 2005 г. № 923-р комитет изъял из хозяйственного ведения предприятия оборудование, транспортные средства, нежилые помещения (склад, насосную станцию) и иное имущество и передал его сначала в казну, а потом – другому муниципальному предприятию.
Позднее имущество было передано в безвозмездное пользование ООО «ПИК».
Спорное имущество использовалось предприятием в целях осуществления уставной деятельности по проведению текущего и капитального ремонта жилого и нежилого фонда, инженерного оборудования и их подготовки к сезонной эксплуатации.
Отменяя принятые по делу судебные акты, Президиум Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации (далее – ВАС РФ) указал на следующее.
Предприятие, обратившись в арбитражный суд с заявлением о признании недействительным распоряжения от 23 декабря 2005 г. № 923-р как ненормативного правового акта, принятого в ответ на письмо от 14 декабря 2005 г. № 482, по сути, оспаривало сделку, направленную на прекращение права хозяйственного ведения предприятия спорным имуществом и на изъятие его у предприятия.
В ходе судебного разбирательства конкурсный управляющий предприятия неоднократно указывал на оспаривание им именно данной гражданско-правовой сделки. Однако его заявление рассмотрено арбитражными судами как заявление о признании недействительным ненормативного правового акта без учета существа заявленного требования.
Суд надзорной инстанции подчеркнул, что не основан на нормах закона вывод судов о праве предприятия отказаться от принадлежащего его имущества и о корреспондирующем ему праве публичного образования забрать это имущество.
Ни ГК РФ, ни Федеральный закон от 14 ноября 2022 г. № 161-ФЗ «О государственных и муниципальных унитарных предприятиях» (далее – Закон № 161-ФЗ) не предоставляют собственнику имущества унитарного предприятия, образованного на праве хозяйственного ведения, права изымать у него имущество.
Из совокупного толкования ст. 295, п. 2 ст. 296 и п. 3 ст. 299 ГК РФ следует, что такое полномочие имеется у собственника только в отношении излишнего, неиспользуемого или используемого не по назначению имущества, закрепленного за казенным предприятием или учреждением на праве оперативного управления.
Кроме того, добровольный отказ предприятия от имущества, закрепленного за ним на праве хозяйственного ведения, не допускается в силу положений п. 3 ст. 18 Закона № 161-ФЗ, который прямо обязывает предприятие распоряжаться своим имуществом только в пределах, не лишающих его возможности осуществлять деятельность, цели, предмет, виды которой определены уставом.
Следовательно, в соответствии со ст. 168 ГК РФ сделка по прекращению права хозяйственного ведения предприятия имуществом, оформленная посредством распоряжения от 23 декабря 2005 г. № 923-р, является ничтожной независимо от того, совершена она по инициативе предприятия либо по решению или с согласия собственника, а распоряжение от 23 декабря 2005 г. № 923-р – недействительным.
Дело было направлено на новое рассмотрение в суд первой инстанции.
Таким образом, поскольку муниципальное образование при изъятии у муниципального предприятия его имущества реализовало свои полномочия как собственника, Президиум ВАС РФ верно применил к совершенному им акту правила гражданского законодательства об оспаривании сделок.
5. Еще раз к анализу действующего законодательства и абстрактных разъяснений ВАС РФ
Федеральный закон от 28 апреля 2009 г. № 73-ФЗ, которым в Закон о банкротстве включена глава III.1, явно продолжил тенденцию, обозначенную в постановлении Президиума ВАС РФ от 18 ноября 2008 г. № 10984/08, по приравниванию актов органов государственной власти к сделкам для цели их конкурсного оспаривания.
Так, в силу п. 3 ст. 61.1 Закона о банкротстве правила главы III.1 данного Закона могут применяться к оспариванию действий, направленных на исполнение обязательств и обязанностей, возникающих в соответствии с законодательством о налогах и сборах, таможенным законодательством Таможенного союза и (или) законодательством Российской Федерации о таможенном деле, процессуальным законодательством Российской Федерации и другими отраслями законодательства Российской Федерации. К действиям, совершенным во исполнение судебных актов или правовых актов иных органов государственной власти, применяются правила, предусмотренные указанной главой.
Развивающий это положение п. 1 постановления Пленума ВАС РФ от 23 декабря 2010 г. № 63 «О некоторых вопросах, связанных с применением главы III.1 Федерального закона “О несостоятельности (банкротстве)”» в качестве примера сделки, оспариваемой по правилам главы III.1 Закона о банкротстве, приводит списание денежных средств со счета плательщика по поручению государственного органа.
Пункт 2 того же постановления приводит в качестве примера сделки, совершенной не самим должником, а за счет должника (оспоримой по правилам ст. 61.2 и 61.3 Закона о банкротстве), перечисление взыскателю в исполнительном производстве денежных средств, вырученных от реализации имущества должника или списанных со счета должника.
Более того, после принятия указанного закона и выхода приведенных абстрактных разъяснений судебная практика в конкретных делах постоянно расширяла круг действий, которые могут быть оспорены по правилам главы III.1 Закона о банкротстве, в том числе совершаемых в сфере публичного права.
Так, в определении ВС РФ от 24 июня 2021 г. № 305-ЭС21-1766, в котором содержится правовая позиция о допустимости оспаривания процессуальных действий по основаниям, приведенным в главе III.1 Закона о банкротстве, обращено внимание на следующее.
По смыслу ст. 61.1 Закона о банкротстве перечень юридических действий, которые могут быть оспорены в рамках дела о банкротстве, не ограничен исключительно понятием «сделки», предусмотренным ст. 153 ГК РФ. В целях защиты кредиторов от недобросовестного поведения должника и части его контрагентов, а также в целях соблюдения принципов очередности и пропорциональности удовлетворения требований всех кредиторов потенциально могут оспариваться любые юридические факты, которые негативно влияют на имущественную массу должника.
Примечательно, что для обоснования своей позиции Судебная коллегия по экономическим спорам ВС РФ сослалась, в числе прочего, на постановление Президиума ВАС РФ от 18 ноября 2008 г. № 10984/08, процитированное выше.
Очевидно, что для разворота обозначенной тенденции нужны веские политико-правовые основания. Более того, подобный разворот, если бы он и случился, должен был бы быть намного более всеобъемлющим, чем только применительно к арестам в пользу налогового органа.
6. О значении добросовестности при конкурсном оспаривании
Как было указано выше, возможное истолкование последнего абзаца Вопроса-ответа от 19 ноября 2025 г. состоит в том, что акт по наложению ареста в пользу публично-правового образования может быть оспорен при его явном выходе за рамки обычной хозяйственной деятельности.
Понятие такой деятельности может быть достаточно широким.
Так, в определении ВС РФ от 25 января 2016 г. № 310-ЭС15-12396 содержится правовая позиция о том, что для правильного разрешения вопроса о совершении сделки в процессе обычной хозяйственной деятельности следует учитывать, что к таковым не могут быть отнесены сделки, совершенные при наличии обстоятельств, свидетельствующих о недобросовестности контрагента несостоятельного должника, который, в частности, согласился принять исполнение без учета принципов очередности и пропорциональности, располагая информацией о недостаточности имущества должника для проведения расчетов с другими кредиторами.
Следовательно, понятие обычной хозяйственной деятельности представляет собой способ сказать о добросовестности другими словами и с возложением бремени доказывания таковой на ответчика по заявлению об оспаривании сделки.
Здесь уместно обсудить вопрос о том, допускает ли российское банкротное право конкурсное оспаривание на объективных началах. Напомню, что субъективный подход к конкурсному оспариванию проистекает из римского actio Pauliana, тогда как объективный подход зародился в средневековых итальянских городах-государствах. При этом важно отметить, что в средневековой Италии ввиду отсутствия централизованного государства поймать должника было достаточно трудно, но если уж он оказывался в руках правосудия, то он и его возможные сообщники получали «по полной» (Шершеневич Г.Ф. Курс торгового права. Т. IV. Торговый процесс. Конкурсный процесс. М., 2003. С. 109, 345 и 346).
Однако в современных правопорядках объективный подход к конкурсному оспариванию практически нигде не встречается. Для подтверждения этого обратимся в п. 45 постановления Европейского Суда по правам человека от 5 июля 2018 г. по делу «Бояджиева и Глория Интернешнл Лимитед ЕООД против Болгарии» (практика ЕСПЧ до 16 сентября 2022 г. может приниматься во внимание), в котором отмечено, что признание недействительной сделки с предпочтением без учета добросовестности контрагента представляет собой недопустимое ограничение права собственности заявителей (сторон по оспоренным сделкам, которые поставили товары обанкротившемуся должнику).
Обсуждая положения действующего российского Закона о банкротстве, на первый взгляд, может показаться, что в нем конкурсное оспаривание основано на сочетании объективного и субъективного подхода. О субъективном подходе речь идет в п. 2 ст. 61.2 Закона, предполагающим установление недобросовестности как должника, так и его контрагента, а также в п. 3 ст. 61.3, которым предусмотрена необходимость установления недобросовестности контрагента.
На объективном подходе, как кажется, основан п. 1 ст. 61.2, в котором для признания сделки недействительной достаточно установления неравноценности встречного предоставления, а также п. 2 ст. 61.3, в котором предусмотрено оспаривание сделок с предпочтением, совершенных за месяц и менее до даты возбуждения дела о банкротстве.
Однако в последних двух случаях можно усмотреть завуалированный субъективный подход. Выше уже приведено определение ВС РФ от 25 января 2016 г. № 310-ЭС15-12396, в котором добросовестность контрагента исследуется при оспаривании сделки на основании п. 2 ст. 61.3 Закона о банкротстве через призму обычной хозяйственной деятельности.
Применительно к п. 1 ст. 61.2 Закона о банкротстве можно утверждать, что отклонение цены сделки от рыночной цены при оспаривании по данному пункту должно быть столь значительным, что невозможно было бы предположить наличие у ее сторон другой цели, нежели чем причинение вреда имущественным правам кредиторов.
Хорошей иллюстрацией для данного тезиса служит определение ВС РФ от 5 мая 2022 г. № 306-ЭС21-4742.
Данным определением Судебная коллегия по экономическим спорам признала недостаточно обоснованным вывод судов о том, что сделка по продаже автомобиля рыночной стоимостью в 3 882 000 руб. по цене в 3 000 000 руб. подпадает под действие п. 1 ст. 61.2 Закона о банкротстве.
Как указано в определении, из диспозиции п. 1 ст. 61.2 Закона о банкротстве следует, что помимо цены для определения признака неравноценности во внимание должны приниматься и все обстоятельства совершения сделки, то есть суд должен исследовать контекст отношений должника с контрагентом для того, чтобы вывод о подозрительности являлся вполне убедительным и обоснованным.
Квалификация осуществленного предоставления как неравноценного определяется судом в каждом случае исходя из конкретных характеристик сделки и отчуждаемого имущества (его количества, ликвидности, периода экспозиции и т.п.).
Само по себе отклонение стоимости автомобиля на 22,8% от цены, определенной в результате экспертизы, не может рассматриваться как неравноценное без приведения дополнительных доводов, в частности о том, что исходя из технических параметров, состояния и функциональных (эксплуатационных) свойств продаваемого транспортного средства для общества было очевидно значительное занижение цены его реализации по сравнению с рыночной стоимостью аналогичных товаров, свидетельствующее о явно невыгодной для должника сделке и вызывающее у осмотрительного покупателя обоснованные подозрения.
Указанные выводы ВС РФ как раз подчеркивают, что сделка может признаваться совершенной на условиях неравноценного встречного предоставления только при том, что все сопутствующие ей обстоятельства свидетельствуют о намерении должника причинить вред собственным кредиторам, о котором знал его контрагент.
Другими словами, п. 1 ст. 61.2 Закона о банкротстве следует толковать в системной связи с п. 2 той же статьи.
Таким образом, конкурсное оспаривание по правилам главы III.1 Закона о банкротстве так или иначе основано на субъективном подходе, и в последнем абзаце Вопроса-ответа от 19 ноября 2025 г. лишний раз обращено на это внимание на примере оспаривания решений налогового органа о наложении ареста на имущество должника.
7. Вывод
Итак, последний абзац Вопроса-ответа от 19 ноября 2025 г. не следует понимать как полностью исключающий ненормативные правовые акты, в том числе о наложении ареста в пользу налогового органа, из-под конкурсного оспаривания. Такое оспаривание возможно при установленной недобросовестности налогового органа.
Позиция, отраженная в настоящей статье, является личным мнением автора и не может рассматриваться как официальная позиция Арбитражного суда города Санкт-Петербурга и Ленинградской области.
Над материалом работали:
