Илья Кузьмин

Во-первых, суд разъяснил, что в соответствии с пунктом 19 обзора допустимо исключение не только нескольких объектов недвижимости, которые используются совместно (несколько комнат в квартире, дом и земельный участок под ним и т.д.). Суд может исключить несколько объектов и в том случае, если они расположены в разных местах, но продажа одного из них поставит нетрудоспособных членов семьи должника в заведомо неблагоприятное положение и будет налагать на них непропорциональные ограничения. В данном случае таким членом семьи была пожилая тетя должника, являющаяся также инвалидом. Во-вторых, суд допустил применение критериев экономической целесообразности приобретения замещающего жилья, содержащихся в пункте 21 обзора, к ситуациям, когда реализации подлежит объект недвижимости, планируемая выручка от продажи которого вряд ли сможет оказать существенное влияние на пополнение конкурсной массы.

Значение рассматриваемого спора для судебной практики трудно переоценить, поскольку в нем затрагивается целый ряд важнейших правовых проблем как процессуального, так и материального характера. Однако итоговые выводы определения, к сожалению, оставляют больше вопросов, чем ответов, а ключевые обстоятельств дела, установленных нижестоящими судами, вообще не нашли своего отражения в определении.

Весьма дискуссионным представляется вывод суда об отсутствии признаков исключительной компетенции применительно к спорам, предметом которых является российское недвижимое имущество (п. 2 ч. 1 ст. 248 АПК РФ). С одной стороны, дело действительно имеет признаки корпоративного спора, который должен рассматриваться по месту регистрации компании; с другой – в судебной практике встречаются примеры, когда суды рассматривают аналогичные требования и применяют к ним положения п. 5.2 ст. 64 ГК РФ в ситуации, когда у ликвидированных иностранных компаний осталось недвижимое имущество на территории России. Учитывая неокончательный характер принятого определения и возможность его дальнейшего обжалования, вполне вероятно, что поднятые в деле вопросы станут предметом исследования вышестоящих судебных инстанций.

В последнее время Верховный Суд РФ формирует достаточно жесткие требования к контролирующим и аффилированным с должником лицам, предписывая им активное процессуальное поведение при доказывании своих возражений под угрозой принятия решений не в их пользу (п. 2 Обзора практики рассмотрения арбитражными судами дел по корпоративным спорам о субсидиарной ответственности контролирующих лиц по обязательствам недействующего юридического лица от 19 ноября 2025 г.; п. 56.1 постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 53 (ред. от 23 декабря 2025 г.) «О некоторых вопросах, связанных с привлечением контролирующих должника лиц к ответственности при банкротстве»). Таким образом, неучастие ответчика в суде первой инстанции и представление в дело только лишь стандартного набора первичных документов с учетом складывающейся практики не могло служить безусловным основанием для отказа в удовлетворении заявления конкурсного управляющего.

При этом, как представляется, ВС РФ остался не до конца последовательным. Так, в определении указано, что в отсутствие воли кредиторов на инициирование спора расходы подлежат отнесению на кредитора, от имени которого также было подано заявление. Как указал сам ВС, суды фактически рассмотрели заявление, поданное одновременно и председателем комитета кредиторов, и отдельным кредитором.

В данном случае, если доводы директора соответствуют действительности, то привлечение его к субсидиарной ответственности в такой ситуации входило бы в противоречие с компенсационной природой данного способа защиты и не способствовало бы установлению действительных причин банкротства и ответственных за него лиц.

Особенно важным для практики разъяснением является указание кассационного суда на то, что сама по себе просрочка в оплате в 3,5–4 месяца не имеет правового значения применительно к порядку оспаривания сделок, совершенных в период моратория, поскольку смысл специального регулирования направлен на обеспечение возможности должника продолжать в период моратория свою обычную деятельность. Учитывая, что в настоящее время на рассмотрение судов начали передаваться заявления об оспаривании сделок, значительная часть которых совершалась в период моратория 2022 г., данное постановление, безусловно, окажет существенное влияние на судебную практику и позволит защитить интересы добросовестных участников оборота.

Такое включение допускалось даже в тех случаях, когда уступка была совершена после возбуждения дела о банкротстве, которое впоследствии было прекращено (постановление Арбитражного суда Московского округа от 30 декабря 2021 г. по делу № А40-121456/2020). Не изменяя общих подходов, выработанных судебной практикой, Верховный Суд все же выделил ряд критериев, которые в дальнейшем позволят нижестоящим судам решать более сложные вопросы субординации требований, приобретенных в спорный период (например, длительность введения первой процедуры банкротства, наличие судебного акта в отношении уступаемого требования, длительность его последующего непредъявления и т.д.).

В новом деле, переданном на рассмотрение Верховного Суда, ситуация иная: арест наложен не на имущество лица, в отношении которого возбуждено уголовное дело, а на имущество другого лица (ООО «Мир дорог»), не являющегося подозреваемым или обвиняемым, т.е. в порядке ч. 3 ст. 115 УПК РФ. В такой ситуации вряд ли можно найти простое и универсальное решение, поскольку в ходе расследования может быть установлено, например, что имущество, формально принадлежащее должнику-банкроту, в действительности было получено им не в результате обычной хозяйственной деятельности, а в результате преступного умысла и преступных действий иного лица, являющегося фактическим собственником такого имущества. Согласно позициям Верховного Суда, выраженным в определениях от 29 августа 2022 г. № 308-ЭС22-4568 и от 20 апреля 2022 г. № 308-ЭС21-26679, такое имущество может быть вообще исключено из конкурсной массы должника-банкрота. 

Во-первых, вопрос необходимости установления размера ответственности по ст. 61.12 Закона о банкротстве. В практике сложился подход, согласно которому при наличии двух оснований для привлечения к субсидиарной ответственности, размер итоговой ответственности определяется путем поглощения большей из взыскиваемых сумм, поскольку размер по ст. 61.11 Закона о банкротстве должен включать в себя размер потенциальных требований по ст. 61.12 Закона о банкротстве. Исходя из текста постановления, у суда кассационной инстанции возникли сомнения в правильности привлечения ответчика по ст. 61.11 Закона о банкротстве, соответственно, суд справедливо указал, что при новом рассмотрении необходимо также установить и размер новых требований, возникших после предполагаемой даты наступления признаков банкротства. Во-вторых, вопрос степени влияния оспоренных вредоносных сделок на причины банкротства.

Ранее указанная правовая позиция была закреплена в п. 26 постановления Пленума ВАС РФ № 35 от 22.06.2012, согласно которой суд должен анализировать иные объективные обстоятельства, подтверждающие реальность долга. Здесь также следует отметить сложившуюся практику Верховного Суда РФ по данной категории дел о включении в реестр требований кредиторов. Согласно разъяснениям высшего суда, в отличии от обычного искового производства к требованиям кредиторов в деле о банкротстве применяется повышенный стандарт доказывания – ясные и убедительные доказательства наличия и размера задолженности (например, определения ВС РФ от 31.01.2024 № 303-ЭС23-17584, от 02.09.2021 № 305-ЭС21-10486, от 13.07.2018 № 308-ЭС18-2197 и др.).

Ранее Верховный суд уже указывал, что в отличие от субсидиарной ответственности, где размер взыскания определяется размером требований неудовлетворенных кредиторов, цена иска о привлечении к ответственности по корпоративным основаниям от него не зависит и равна сумме всех убытков, причиненных контролирующим лицом (определение от 28.09.2023 года № 306-ЭС20-15413(3) по делу № А57-12609/2017). В настоящем деле Верховный суд уточняет данный вывод и указывает, что размер корпоративной ответственности может быть уменьшен, если сумма заявленных убытков превышает размер непогашенных требований и при этом контролирующее лицо-ответчик является единственным лицом, претендующим на получение ликвидационной квоты. Данное разъяснение, безусловно, имеет важное значение для практики и позволит соблюдать справедливый баланс интересов кредиторов должника и его контролирующих лиц. Верховный суд также обратил внимание на важность установления надлежащего субъектного состава лиц, потенциально ответственных за причинение вреда должнику, для правильного рассмотрения дела. Данное разъяснение позволит сократить количество ситуаций, когда заявители выборочно предъявляют требования к одним контролирующим должника лицам, игнорируя при этом действия других, лишая тем самым ответчиков права на полноценную судебную защиту.

Во-первых, в деле усматривается слишком формальный подход судов к толкованию оснований для пересмотра судебных актов по новым обстоятельствам. Так, суды, среди прочего, указали, что ответчик по оспоренной сделке не является ответчиком по иску о взыскании убытков, решения по которому просят пересмотреть заявители. При этом доводы заявителей были основаны на том, что оспоренная сделка являлась частью цепочки взаимосвязанных действий, приведших к убыткам. Во-вторых, интерес представляет и вопрос об определении состава убытков, причиненных в результате совершения сделки с предпочтением. Так, другими судебными актами по делу было установлено, что встречные предоставления в рамках оспоренной сделки были формально эквивалентны. Однако доводы заявителей в этой части основаны на том, что ответчиками искусственно создана ситуация, при которой контрагент должника, совершая с ним сделку с предпочтением и понимая ее потенциальную оспоримость, заведомо не мог бы исполнить реституционные обязательства ввиду отсутствия достаточных активов.

С одной стороны, она расширяет подход к толкованию условий банковских гарантии о фиксированном перечне документов, необходимых для получения выплаты. С другой – делает правило о фиксированном перечне менее определенным. Так, в дальнейшем в подобных случаях гарантам также придется оценивать доводы бенефициара об утрате тем или иным документом доказательственного значения для целей совершения выплаты по гарантии. В определении Верховный суд не приводит четких критериев, которые должны изменять значение документа для целей выплаты банковской гарантии. Однако исходя из конкретных обстоятельств дела, возможно выделить некоторые из них: объективная невозможность получения указанного в гарантии документа, наличие конфликта между бенефициаром и принципалом, а также введение в отношении принципала процедур банкротства.