Илья Абрамов

В данном споре ВС РФ в очередной раз намеревается рассмотреть вопрос об обоснованности установления процентного вознаграждения конкурсного управляющего. Изначально, еще в Постановлении Пленума ВАС РФ от 25.12.2013 № 97 была высказана позиция о частно-правовом характере вознаграждения арбитражного управляющего, которая позволяла суду уменьшить размер такого вознаграждения, если  если арбитражный управляющий ненадлежащим образом исполнял свои обязанности. В дальнейшем данная логика корректировалась и дополнялась уже позициями ВС  РФ, например вОпределении от 5 мая 2023 г. N 306-ЭС20-14681(13) было указано, что если управляющий оказал  лишь часть услуг из тех, что предусмотрены Законом о банкротстве и составляют предмет соответствующего договора, по причинам объективного (например, отсутствие необходимости в проведении тех или иных мероприятий) или субъективного характера (например, выполнение ряда мероприятий кредитором) не вправе рассчитывать на получение полной (максимальной) выплаты. На данную логику и указывают доводы кассационной жалобы, приведенные в Определении. Кассатор обращает внимание, что выплата залоговым кредиторам была часть государственного компенсационного механизма и никак не связана с непосредственной деятельностью самого управляющего. С этой мыслью можно согласиться, при условии,если все мероприятия по передаче прав застройщика — Фонду были реализованы без какого-либо участия конкурсного управляющего, то и соответствующее «вознаграждение за успех» не имеет каких-либо оснований. Так же представляет интерес довод о более раннем утверждении судом повышенного фиксированного вознаграждения конкурсного управляющего, которое по мнению кассатора так же должно влиять на вопрос утверждения процентного вознаграждения. В этой части ВС РФ еще не рассматривал споры о соотношении процентного вознаграждения и повышенного фиксированного вознаграждения, хотя возможность его установления прямо предусмотрена в пункте 5 статьи 20.6 Закона о банкротстве. Стоит отметить, что утверждение повышенного фиксированного вознаграждения довольно распространенная практика, т. к. предусмотренные законом 30 000 рублей в месяц для конкурсного производства давно не соответствуют реальной стоимости такой работы арбитражного управляющего. В случае, если ВС РФ обратит внимание и на это обстоятельство, то это может серьезным образом повлиять на практику судов, с учетом распространенности процедур, где судами устанавливаются повышенные вознаграждения.

Неоднозначным представляется вывод кассации в той части, в которой суд не увидел ничего предосудительного в осуществлении должником выплат на содержание ребенка после возбуждения дела о банкротстве единовременно, за период до совершеннолетия (до 2030 г. по условиям оспоренного соглашения). В данном случае интересы кредиторов должника фактически были противопоставлены интересам надлежащего содержания ребенка в будущем, на несколько лет вперед.

В комментируемом кейсе в состав обязательств, которые бывший муж просил признать совместными, входили платежи в бюджет – взносы на обязательное пенсионное, медицинское и социальное страхование. ВС отметил, что эти обязательства возникли у экс-супруга уже после фактического прекращения брачных отношений, что исключает какую-либо совместность. Более того, п. 2 ст. 45 СК РФ называет предпосылкой признания обязательства совместным расходование всего полученного по обязательству на нужды семьи. Этот вывод достаточно сложно сделать в отношении обязательств по оплате обязательных фискальных взносов, связанных с деятельностью должника, – разве что в теории. Однако в данном случае был установлен факт раздельного проживания в период возникновения налоговых обязанностей, что не позволяет применить п. 2 ст. 45 СК РФ.

Суд кассационной инстанции согласился с признанием спорной сделки недействительной, но указал, что вопрос определения подлежащих применению последствий недействительности следует рассмотреть по-другому. Такой вывод видится противоречивым: если сделка недействительна, то автомобиль продолжает находиться в общей собственности супругов и не совсем понятно, какое решение в этом случае, в целях процессуальной экономии, должен принять нижестоящий суд. Даже если не будут применены последствия недействительности сделки и автомобиль не будет истребован у супруги должника, правовой режим совместной собственности сохранится — как если бы недействительных сделок вообще не было (именно это и обеспечивает их признание недействительными). В такой ситуации управляющему в любом случае придется заключать сделку по отчуждению автомобиля супруге должника. Как это соотносится с тем, что п. 1 ст. 167 ГК РФ и нормы ст. 61.6 Закона о банкротстве подчеркивают: последствия недействительности сделки — только те, которые установлены в законе?

Жизненные обстоятельства могут стремительно меняться: сегодня у гражданина есть работа и стабильный доход, а завтра уже может не быть – и не всегда это зависит от его действий. Принятие любых кредитных обязательств сопряжено с риском их неисполнения, так как никто не может быть на 100% уверен в завтрашнем дне (как бы нам этого ни хотелось). Вместе с тем ни кредиторы, ни тем более суд не могут установить, о чем думал заемщик, принимая на себя значительные финансовые обязательства, поэтому оценивать его поведение можно только по внешним, объективным фактам – например, по факту одномоментного обращения в несколько кредитных организаций с целью получения кредита, не информируя банки об этом.

Такой подход к толкованию п. 4 ст. 213.28 Закона о банкротстве содержит несколько архетипических ситуаций недобросовестного поведения, однако жизнь шире и богаче наших представлений о ней, и все описать в тексте закона невозможно. Именно в этот момент возникает необходимость в категории добросовестности, которая позволяет судам за счет разрешения конкретных дел делать точную настройку случаев, когда поведение должника препятствует освобождению от долгов, а когда является допустимым. В данном случае суд округа обратил внимание на то, что поведение заемщика, заключающееся в виде направления заявки на получение кредита, само по себе не является недобросовестным, однако заключение нескольких сделок в разных банках в один день уже выглядит подозрительным – хотя бы потому, что такая тактика поведения лишает банки оценить соответствующие риски.

Само по себе ДТП не всегда предполагает наличие административного правонарушения как такового – так же, как и, возможно, признание лица виновным в конкретном ДТП, т.е. в деликте по правилам ГК РФ, без наличия состава административного правонарушения в его действиях. В этом смысле деятельность арбитражного суда будет осложнена необходимостью правильной квалификации формы вины, особенно в части отграничения грубой неосторожности и простой. Если первая не предполагает освобождения от обязательства, вытекающего из причинения вреда по правилам п. 6 ст. 213.28 Закона о банкротстве, то вторая как раз это допускает. В свою очередь КоАП РФ не предполагает разделения неосторожной формы вины на подвиды.

При этом важно, что право общей долевой собственности на общее имущество принадлежит собственникам помещений в здании в силу закона вне зависимости от его регистрации в ЕГРН, так как на это есть прямое указание закона – п. 1 ст. 290 ГК РФ. К сожалению, эти правовые позиции не были учтены нижестоящими судами при рассмотрении спора. Сам по себе факт регистрации права в ЕГРН создает презумпцию наличия права, однако эта презумпция опровержима в судебном порядке.

Действительно, солидарность проявляется не в числовом равенстве требований, а в едином защищаемом интересе, что может приводить к ситуациям, когда уступаешь требование из субсидиарной ответственности на 91 млн рублей, а вместе с ним уходит требование к поручителю на 900 млн рублей. Этот пример показывает, что кредиторам следует либо быть очень внимательными в условиях уступки «субсидиарки» и прямо в договоре блокировать переход связанных требований, либо оставлять эти требования себе и самостоятельно заниматься взысканием по ним.

Решение апелляции, прекратившей производство по заявлению истца со ссылкой на отсутствие соответствующего механизма в законе, можно даже назвать циничным, поскольку именно государство с 2001 года не принимает соответствующих актов. ВС РФ напомнил, что в силу прямого действия Конституции РФ (в частности, ст. 53) заявителю не может быть отказано в удовлетворении его требования о компенсации причиненного вреда только лишь из-за отсутствия законодательного регулирования.

Таким образом можно резюмировать, что задача суда при рассмотрении обоснованности заявления о банкротстве заключается не в разрешении правового спора между должником и кредитором, а в проверке наличия признаков несостоятельности — при этом без подмены собой иных форм судопроизводства, в которых устанавливается сам факт задолженности. Напротив, если спора нет и у суда нет сомнений в реальности данных требований — то и нет оснований для отказа во введении процедуры несостоятельности.

Представляется обоснованным критерий, высказанный кассацией: имеет значение соотношение ежемесячного дохода гражданина с ежемесячными платежами по кредитным обязательствам. Критическое отношение судов к документам о размере дохода гражданина не дает ответа на вопрос, за счет каких средств предполагается исполнение обязательств перед кредиторами. А ведь именно отсутствие признаков неплатежеспособности может являться основанием для признания необоснованным заявления о несостоятельности.

Генеральная установка ВС РФ такова: злостное уклонение от исполнения его обязательств выражается прежде всего в умышленных действиях либо бездействии должника. Необходимо увидеть в поведении должника именно цель уклонения, для достижения которой он предпринял конкретные шаги. ВС приводит ориентиры для выявления злостности в том или ином поведении должника. Это могут быть, например, действия по уменьшению либо сокрытию конкурсной массы (вывод активов по мнимым сделкам, сокрытие реальных доходов и места жительства и т.д.), противодействие судебному приставу-исполнителю либо финансовому управляющему, а также явно роскошный образ жизни. Здесь можно вернуться к главной дискуссии: банкротство гражданина нужно заслужить, т.е. сделать все зависящее от должника для освобождения от долгов, либо достаточно формальной констатации факта превышения пассивов над активами?

В ситуации, когда в дело предоставлено значительное количество первичной документации от субподрядчика на выполнение работ, а также установлен сам факт сдачи работ подрядчиком (должником) заказчику, требуется глубокий анализ этих обстоятельств. Недостаточно указать лишь на формальные противоречия в отдельных документах для вывода о фиктивности выполнения работ, пусть даже работы выполняло лицо, вероятно, аффилированное с должником. Такая позиция кассации представляется разумной и взвешенной, так как в спорах зачастую видят только взаимосвязанность должника и его контрагентов, считая ее достаточной для признания сделки недействительной.

Что же касается рассматриваемой ситуации, право получения арендной платы еще не перешло к новому собственнику, так как регистрация перехода права на недвижимость была после платежа арендатора, иного момента перехода права требования арендной платы текст судебного акта не содержит и исполнение со стороны должника было надлежащему кредитору. Тот факт, что фактически предыдущий собственник получил арендную плату за полный месяц, а собственником весь этот срок не был, – проблема взаимоотношений предыдущего и нового собственника (часто это регулируется договором купли-продажи), но явно не вопрос арендатора. Тем более, судя по всему, новый собственник недвижимости претензий арендатору по поводу оплаты не направлял.

В рассматриваемом случае суды не установили со всей очевидностью наличие таких кредиторов на момент заключения спорного трудового договора. А если не было независимых кредиторов — не было и причинения вреда. Следовательно, состав недействительности отсутствует. На такую же проблему обращает внимание Верховный Суд в недавно опубликованном Обзоре судебной практики разрешения споров о несостоятельности (банкротстве) за 2024 г. В п. 8 Обзора ВС РФ приводит похожий пример и делает общий вывод: институт конкурсного оспаривания по своему предназначению направлен прежде всего на защиту кредиторов от контролирующих лиц и их недобросовестных действий по выводу активов в преддверии банкротства.

Обычно в подобных случаях предъявляют требования о взыскании убытков к арбитражным управляющим, однако здесь требования кассатора изначально были включены как незалоговые из-за произошедшей реализации предмета залога. Есть много вопросов к тому, как так получилось и почему кассатор, претендовавший на залоговый статус с предшествующим залогом, не приостановил действия управляющего по реализации предмета залога. Определение эти вопросы не затрагивает. Однако Верховный Суд должен выяснить, допустимо ли разрешать вопрос о старшинстве залогов вне дела о банкротстве залогодателя.

Нельзя пройти мимо позиции Верховного Суда РФ, высказанной по схожим фактическим обстоятельствам в определении от 22 июля 2019 г. № 306-ЭС19-2986: при изъятии документации должника правоохранительными органами возникает объективная невозможность исполнения руководителем обязанности по ее передаче арбитражному управляющему. В данном случае конкурсный управляющий ссылался на невозможность взыскания дебиторской задолженности из-за отсутствия документов, и по тексту судебного акта непонятно, как соотносился список документов, изъятый правоохранительными органами в рамках уголовного дела, и список истребованного у директора.

Очень часто участниками долевого строительства жилых помещений выступают граждане с очевидной целью – приобретение жилья для собственных нужд. Поскольку жилищный вопрос является очень чувствительным одновременно для государства и общества, то законом предусмотрены дополнительные гарантии для дольщиков на случай несостоятельности застройщика. На этом этапе появляется законодательная дифференциация требований участников строительства: на передачу квартир в случае несостоятельности застройщика могут претендовать только граждане-дольщики, для юридических лиц предусмотрена лишь денежная компенсация. Это объясняется более высокой степенью защиты интереса граждан в получении жилья перед аналогичным интересом юридических лиц.

Совершение сделок с родственниками в преддверии финансовых проблем — более чем распространенная ситуация, с которой в разных ее вариациях боролся Верховный суд РФ. В рассматриваемом случае интересен подход судов к определению причинения вреда — как к цели оспариваемой сделки. По действующей презумпции из закона о банкротстве такая цель подразумевается в том числе в тех ситуациях, когда должник стал отвечать признакам неплатежеспособности / недостаточности имущества в результате совершения сделки в пользу заинтересованного лица. Следовательно, необходимо установить наличие кредиторов и обязательств у должника на конкретный период времени.

Один из центральных вопросов сводился к тому, оказывала ли ответчик услуги должнику или нет. Как следует из позиции ответчика — оказывала и даже имела соответствующие доказательства, которые не смогла приобщить в суде первой инстанции из-за задержки авиарейса (которая привела к невозможности попасть на само судебное заседание). Апелляция посчитала, что у ответчика было достаточно времени для этого (по тексту решения следует, что ответчик узнала о споре как минимум за 1,5 месяца до судебного заседания), поэтому отказал в приобщении новых доказательств. Однако кассация не согласилась с таким подходом и посчитала заслуживающими внимания доводы ответчика с учетом того, что отношения с должником носили длительный характер и есть объективные признаки оказания услуг в пользу должника. Это означает, что суды не проверили в полном объеме доводы ответчика о реальном исполнении договора.

По мнению предыдущего директора должника (привлеченного еще и к субсидиарной ответственности), эти бездействия привели к утрате возможности пополнения конкурсной массы. Данный спор интересен двумя аспектами — вопросом доказанности причинения убытков из-за бездействия управляющего и вопросом причинно-следственной связи бездействием и предполагаемыми убытками. По первому моменту суд пришел к выводу о том, что у управляющего не было реальной возможности взыскать дебиторскую задолженность. При этом суд привел разные аргументы, которые в целом направлены на установление факта отсутствия убытков. В частности, суд установил, что актуальность задолженности не подтверждена, отсутствуют судебные акты о ее взыскании (т. е. отсутствует вина управляющего и сам актив). С другой стороны, суд указал, что и реальная рыночная стоимость актива не определена, заявитель отказался от проведения соответствующей экспертизы (с учетом низкой ликвидности дебиторской задолженности населения), т. е. размер убытков не доказан.

Так, применительно в делам о несостоятельности, именно дата оглашения резолютивной части судебного акта считается датой введения соответствующей процедуры. Аналогичный подход распространяется и на вопросы назначения и отстранения арбитражных управляющих, а также на момент включения требований кредитора в реестр — это особенно актуально для решения вопроса о праве на участие в собрании кредиторов. В данном конкретном деле ошибка суда апелляционной инстанции состояла в том, что для определения момента введения процедуры наблюдения суд взял дату изготовления мотивированного судебного акта, а не дату объявления резолютивной части. В свою очередь смещение назад даты введения наблюдения исключило возможность удовлетворения требования кредитора в части притязаний о неустойке, т. к. после введения первой процедуры в деле о несостоятельности, кредиторы могут рассчитывать только на мораторные проценты.

При этом суд вывел правило, что при прекращении полномочий генеральный директор обязан передать документы и материальные ценности общества новому руководителю либо, в отсутствие такового, – самому обществу (уполномоченному им лицу). Одним из доводом защиты директора стало то обстоятельство, что часть истребуемых у него документов относились к периоду, в котором он не являлся руководителем общества. Этот довод, на мой взгляд, был совершенно обоснованно отвергнут кассацией, сославшейся на длительный срок работы ответчика в качестве директора должника (около 5 лет), что предполагало необходимость получения всех необходимых документов у предыдущих руководителей.

Общеизвестный факт: есть случаи создания недобросовестными лицами фиктивной кредиторской задолженности в целях получения контроля или иных преимуществ в деле о несостоятельности должника. Также общеизвестным является то, что третьим лицам очень сложно обоснованно оспаривать такие случаи, т.к. они не владеют достаточным объемом информации и доказательств, чтобы поставить под сомнение те или иные факты, которыми обосновывается возникновение обязательств должника в случае создания фиктивной задолженности. Для коррекции неравенства процессуального положения сторон в таких спорах Верховный суд указал на необходимость применения повышенного стандарта доказывания, когда, например, обычной товарной накладной уже недостаточно для вывода о факте поставки товара.

Первый довод: ООО «Сланцы» является правопреемником завода в части прав на земельный участок в силу ст. 552 ГК РФ и ст. 35 ЗК РФ и на него в равной степени должны распространяться льготные правила определения арендной платы в силу п. 2 ст. 3 закона от 25.10.2001 № 137-ФЗ «О введении в действие Земельного кодекса РФ». Второй довод: земельный участок используется ООО «Сланцы» для осуществления деятельности по производству электроэнергии и тепловой энергии, а следовательно, для определения ставки арендной платы должен применяться Приказ Министерства экономического развития РФ от 18 июня 2013 г. № 347.