Зарина Загретдинова

Практическое значение позиции суда заключается в том, что при уступке требований, особенно если первоначальным кредитором является юридическое лицо, находящееся в стадии ликвидации или реорганизации, необходимо своевременно оформлять процессуальное правопреемство. В противном случае существует риск, что суд не перейдет к рассмотрению вопроса по существу, даже если переход материального права не вызывает сомнений. Вероятно, данное постановление станет ориентиром для более тщательной проверки судами полномочий заявителей и их представителей при рассмотрении вопросов о процессуальном правопреемстве в делах о банкротстве.

По всей видимости, бизнес оказался слишком зависим от заемных средств. Такая финансовая модель может работать в период роста, но становится крайне чувствительной к внешним ограничениям. В случае с холдингом «Форте» аресты счетов и активов по искам прокуратуры, связанным со строительством водовода в Сочи, как раз могли стать фактором, который ускорил развитие кризиса. В банкротстве же управляющих и кредиторов ждет масштабная работа ввиду большого количества имущества, сделок (в том числе внутригрупповых) и кредиторов.

Такой подход представляется обоснованным, поскольку директоров и участников, сменяющих друг друга с 2009 по 2022 год, едва ли можно автоматически считать аффилированными. Соответственно, при отсутствии доказательств аффилированности применение презумпции совместных действий необоснованно, а согласованность поведения требует самостоятельного доказывания. При недоказанности единства намерения и недостаточности действий каждого ответчика для наступления банкротства ответственность должна распределяться в долях пропорционально причиненному вреду или периоду контроля.

Примечательно, что Верховный суд РФ обходит невозможность применения преюдиции в данном споре не через конкретную процессуальную норму, а через конституционный принцип равенства всех перед законом и судом. Нельзя сказать, что подобный подход уместен всегда, поскольку определенные документы в двух различных делах хоть и могут быть идентичными, но общий объем доказательств в них может не совпадать. Следовательно в силу нормы об оценке доказательств в их взаимной связи и совокупности право иной оценки отношений и доказательств не может быть ограничено. Однако в данном деле подход суда видится однозначно верным, поскольку направлен на защиту слабой стороны отношений, которая не может нести негативных последствий от бездействия сильной. Отнесение обязанности по представлению прямых доказательств на слабую сторону, в ситуации, когда они объективно не могут находиться в ее распоряжении, а орган власти, который мог бы восполнить недостаток доказательственной базы, не может их предоставить (или недобросовестно уклоняется), видится нарушающим баланс частных и публичных интересов.

Он позволяет, во-первых, получить не дебиторскую задолженность к какой-нибудь фирме-однодневке, а реальный ликвидный актив, а во-вторых, сделать это максимально оперативно. Однако при подобном оспаривании наиболее уязвимым является вопрос добросовестности входящих в цепочку приобретателей активов. В рассматриваемом деле Арбитражный суд Западно-Сибирского округа также столкнулся с ситуацией, когда нижестоящие судебные инстанции, в должной мере не проанализировав дело, неверно распределив бремя доказывания, признали участников сделок добросовестными приобретателями. Однако совокупность обстоятельств в данном споре, действительно, позволяет усомниться в чистоте сделок. Так, в наше время расчеты наличными денежными средствами, тем более при отчуждении миллионных активов — абсолютный пережиток и его использование уж точно не является обычной практикой. Подобный механизм расчетов, по сути, является неким звоночком порочности правоотношений. Конечно, не априори, но вопрос точно требует более тщательного изучения и уж точно налагает на ответчиков бремя доказывания «нормальности» правоотношений с таким необычным порядком расчетов.