Даниил Могилевский

Однако если исходить из определения о передаче, то, вероятнее всего, ВС намерен исследовать категорию «вред, причиненный кредиторам». В таком случае нам стоит ожидать анализа возможности его причинения путем совершением переводов средств должника в период до наступления неплатежеспособности. С учетом конкретных обстоятельств дела (требование единственного кредитора в банкротстве вытекает из неосновательного обогащения), можно предположить, что позиция суда будет следующей: поскольку кредитор сам перечислил должнику сумму включенного требования, последний в любом случае имел возможность ее вернуть. А переводы, совершенные должником до получения неосновательного обогащения, не имели никакого влияния на такую возможность. Представляется, что данный подход является справедливым, однако его применение ограничено ввиду специфичности состава кредиторов и оснований требований в конкретном деле.

В настоящее время намеченным трендом является исключение сальдирующих сделок из источников такого пополнения. Однако, если ранее единственным основанием для этого считалось отсутствие какого-либо предпочтения от совершения оспариваемой сделки у контрагента должника, то сейчас такие основания расширяются. В частности, в данном определении суд прямо указал на то, что институт сальдирования также не позволяет переложить на добросовестных контрагентов должника ответственность за неразумность последнего. Так, в настоящем случае именно действия (бездействие) самого должника (просрочка по сдаче работ) уменьшает причитающуюся ему денежную сумму. В этой связи недопустимо несправедливое обогащение конкурсной массы должника за счет своего контрагента, несмотря на интересы кредиторов.

Неправильная квалификация требования о возмещении убытков в рамках поручительства как текущего повысила его статус, несмотря на отсутствие условий введения такого наиболее благоприятного режима. Так, в отличие от традиционных текущих платежей, возникновение спорного обязательства не связано с волей независимого управляющего или необходимостью поддержания введенной процедуры, а наоборот является «наследством» от прежних собственников/руководителей, которые и допустили банкротство общества. Кроме того, подобное повышение статуса взыскания в рамках поручительства очевидно использовалось бы недобросовестными участниками банкротств для вывода имущества должника через возмещение текущих расходов. С учетом порядка заключения поручительства можно предположить, что подобные злоупотребления стали бы повсеместными.

Между тем, интерес в указанном деле представляют иные затронутые вопросы. С одной стороны, в данном случае мы видим, что суд квалифицировал нарушение правил моратория на банкротство как нарушение публичного порядка, то есть оценил такое нарушение как угрожающее принципам построения юридического и/или экономического порядка и затрагивающего интересы большой социальной группы. Нельзя не согласиться со справедливостью такой оценки, так как причиной введения моратория обычно является наличие действительного риска разрушения отдельных отраслей, либо всей экономики в целом. Кроме того, Верховный суд РФ в очередной раз напоминает, что рассмотрение споров в третейских институтах не должно приводить к необоснованному предоставлению его участникам преимуществ перед иными лицами. Так, отказ в отмене подобного акта потенциально мог создать ситуацию, когда проигравшая сторона добровольно бы перечислила незаконную неустойку за период действия моратория, чем нарушило бы интересы иных своих контрагентов.