Сергей Будылин

Масштабный (на 100 с лишним страниц) проект поправок в Закон о банкротстве, рассматриваемый в настоящее время в Госдуме, представляет собой осколок «мегапроекта» реформы банкротного права (на 500 с лишним страниц), внесённого в Госдуму в 2021 году, но впоследствии зависшего там без движения. Ключевые новеллы нынешнего проекта бурно обсуждались ещё в то время, так что сейчас участникам дискуссий остаётся повторять всё те же аргументы. Некоторые из них можно найти и в отзывах Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП). Ключевая особенность реформы – упор на реабилитационные процедуры. Проект отменяет нынешние реабилитационные процедуры (финансового оздоровления и внешнего управления) и вводит новую – реструктуризацию долгов, а также допускает внесудебное соглашение о санации. Этот шаг, в принципе, находится в русле мировой тенденции предпочтения реабилитационных процедур ликвидационным. Конечно, нет гарантий, то новая реабилитационная процедура окажется чем-то лучше старых (которые на практике продемонстрировали свою полную неэффективность), но попробовать-то можно. Один из важнейших моментов в этом разделе – допущение возможности «крэмдауна», то есть введения реабилитационной процедуры судом вопреки воле кредиторов. Эта тема весьма спорная: ведь речь, по сути идёт о судьбе средств этих самых кредиторов. Текущий вариант законопроекта предписывает суду «учитывать» мнение кредиторов, но позволяет вести реструктуризацию и вопреки их мнению на основании заключения эксперта. На мой взгляд, здесь есть большой риск того, что судья пожелает быть «добреньким» по отношению к должнику за счёт кредиторов – и введёт реструктуризацию там, где экономически обоснованной является ликвидация. Ведь судья, в отличие от коммерческих кредиторов, не является специалистом в коммерции, а заключениям эксперта верить можно отнюдь не всегда. В результате остатки активов должника будут бессмысленно растрачены, а потом он всё равно уйдёт в банкротство. Если так это не повысит, а понизит эффективность российских банкротных процедур. РСПП критикует правила введения реструктуризации с противоположной стороны – с точки зрения должника, заинтересованного во введении реабилитационной, а не ликвидационной процедуры. По их мнению, даже назначение экспертизы при наличии возражений кредитора – это избыточная мера. Но тут я бы посоветовал вспомнить, что ведь член РСПП может оказаться не только должником, но и кредитором. Понравится ли ему «отпущение грехов» должника судьёй без согласия кредитора и даже без получения мнения эксперта? Другая спорная тема проекта – назначение арбитражных управляющих. В проекте воспроизводится предложение, ранее уже активно обсуждавшееся. Оно именуется системой «случайного выбора» управляющего, но это название обманчиво. В действительности в проекте описана необычайно запутанная конструкция, сочетающие элементы формальной оценки предыдущей деятельности управляющего (начисление «баллов результативности»), системы «ставок на процедуру» со стороны саморегулируемых организаций арбитражных управляющих (наподобие покера), судебной дискреции, а также с некоторым элементом случайности. Я эту систему уже неоднократно критиковал . Мне она представляется апофеозом бюрократического абсурда. Основные претензии к ней следующие. 1) Ограничение конкуренции среди АУ на основе взятой с потолка формулы «баллов результативности». 2) Создание вредных стимулов в деятельности АУ (надувание рейтинга вместо выполнения своих фидуциарных обязанностей). 3) Провоцирование коррупции на уровне СРО. 4) Отвлечение сил и ресурсов АУ на участие в абсурдном «покере», на подсчёт баллов, обжалование этого подсчёта госорганом и т. п. В мировой практике используются три основные системы: (1) назначение управляющего кредиторами, (2) назначение его дискреционным решением суда, (3) назначение из списка доступных управляющих путём случайного выбора. На мой взгляд, предложенную в проекте систему нужно полностью выкинуть, а взамен взять одну из трёх признанных в мире систем. Какая из трёх лучше – это отдельный спор, но то, что предложено в проекте, по-моему, вообще никуда не годится. В этой части РСПП критикует лишь дублирование реестров управляющих (ФНС будет вести дополнительный регистр управляющих с их «баллами») – но это как раз наименьшее из зол.

Что касается годичного срока на предъявление требований, здесь я поддержу суд первой инстанции: этот срок надо исчислять с момента исполнения судебного акта банком, а не с момента получения денег взыскателем. Банк, кажется, готов отказаться от этой позиции – и зря, на мой взгляд. Ведь именно такая позиция была сформулирована Конституционном Судом в 2024 г. (постановление КС РФ от 20 июня 2024 г. № 31-П), а впоследствии имплементирована законодателем в 2025 г. (ст. 183 АПК РФ в редакции Федерального закона от 1 апреля 2025 г. № 54-ФЗ). (Ранее никаких сроков для предъявления требования об индексации не было установлено.). Эта позиция соответствует принципу правовой определенности: банк исполнил решение суда – и на этом его ответственность кончается, если только в течение года не подано заявление об индексации. Скорее всего, ВС решит дело в пользу банка. Но важно, какую правовую позицию он сформулирует. Думаю, самый главный вопрос здесь – о правилах исчисления годичного срока (с какого момента его считать). Надеюсь, Коллегия даст участникам оборота подробные разъяснения на этот счет.

Рыночную стоимость акций точно определить непросто, но если это занижение в сотни раз (как нередко случается), то обнаружить жульничество при выпуске новых акций не составляет труда. Тогда это очевидное ограбление существующих акционеров (тех, что не участвуют в выкупе новых акций). Нижестоящие суды вообще не интересовались рыночной стоимостью акций, и, по-моему, это была их главная ошибка. ВС упоминает, что «судами не проверено, какова будет стоимость акций, принадлежащих Смирнову Ю.Г. после их перераспределения с учетом реализации истцом преимущественного права и увеличения капитализации общества в результате приобретения оставшихся акций Шаповалом А.О.», но упоминает как-то мимоходом и не очень внятно. Между тем это и есть самое главное! Об этом надо было написать подробно, а все остальное можно было спокойно опустить. 

В данном случае годичный срок предъявления векселя, на первый взгляд, уже истек. Однако если суд признает арест векселя обстоятельством непреодолимой силы, этот срок может быть продлен. Трехлетний срок вексельной давности тоже истек. По-видимому, он не подлежит приостановлению со ссылкой на форс-мажор или иные обстоятельства. Но, возможно, следует признать, что имел место «перерыв давности» ввиду признания долга банком. Даже если эти сроки пропущены, возможно, у истца остается возможность предъявить требование из договора с банком. В этом случае форс-мажор является основанием для приостановления срока (подп. 1 п. 1 ст. 202 ГК), так что срок, видимо, не истек. Правда, надо еще посмотреть, что написано в этом договоре. В крайнем случае у истца, на мой взгляд, остается возможность потребовать назад свои деньги, сославшись на неосновательное обогащение банка (безосновательно прикарманившего 115 млн). Здесь срок исковой давности тоже еще не истек. По моему мнению, соображения справедливости в этом деле на стороне истца (заявителя жалобы). И у ВС есть все правовые возможности принять справедливое, по сути, решение.

ЕСПЧ — уже все, но в ООН мы пока что состоим, так что на нарушения прав человека можно жаловаться в КПЧ. Правда, выполнение его рекомендаций для стран-участниц не является обязательным, но уж что есть. Порадуемся за семейство К., которое не вышвырнули на улицу (надеюсь, все-таки не успели), но и посочувствуем загадочному С., кто бы он ни был. (Видимо, арендодатель? В определении про это ничего не говорится.) Ведь, надо понимать, именно он имеет все права на квартиру, но воспользоваться ею он теперь не сможет, во всяком случае, пока ООН будет рассматривать жалобу — т.е. несколько лет, как пить дать.

Все началось с таинственно исчезнувших сертификатов акций Eurasia Mining Plc, публичной британской компании, владеющей горнодобывающими активами в России. Две офшорные компании, с Кипра и Британских Виргинских островов, совместно владеющие примерно 12% акций публичной компании, объявили, что они потеряли свои бумажные сертификаты акций и просят прислать им новые на замену. Однако тут на горизонте неожиданно появился финансовый управляющий российского предпринимателя, находящегося в процессе банкротства. Управляющий заявил, что, по его сведениям, офшорные компании контролируются этим предпринимателем, а потому акции публичной компании надо забрать в конкурсную массу, а сертификаты акций прислать не офшорным компаниям, а самому управляющему. Офшорные компании, помимо прочего, возражали в том смысле, что российское банкротство не было признано в Великобритании. Тогда управляющий подал в английский суд заявление о признании российского банкротства. Офшорные компании были против, но судья в итоге сказал, что у них нет права возражать против признания чужого банкротства, к которому они отношения не имеют.

Решение ВС кажется вполне разумным. Конечно, в теории возможно уступить отдельно основной долг и отдельно проценты по нему, но такая комбинация выглядит довольно экзотично. Думается, что в подавляющем большинстве случаев стороны договора цессии предполагают, что вместе с долгом переходят и соответствующие проценты, даже если стороны не позаботились об указании на это в тексте договора.  Соответственно, именно таким и должно быть правило по умолчанию. Если же стороны захотят иного, они всегда могут написать это в договоре. Казалось бы, эти соображения почти самоочевидны и не заслуживают внимания столь высокой инстанции, как Верховный суд. Но, как показывают метания нижестоящих судов в данном деле, для них ответ отнюдь не был очевидным. Если так, решение ВС должно внести единообразие в практику нижестоящих судов, что, конечно, можно только приветствовать.